"Усталость через край, пора остепениться:
На брюки заменить короткие штаны,
На возраст не роптать, на лысину не злиться, Не щеголять привычками шпаны...

Далее... »

Сайт писателя
Андрея Анисимова

О ВАГОНЕ ДЛЯ КУРЯЩИХ, ШПИОНАХ И ПРЕФЕРАНСЕ

    Если по линии мамы во мне и текла кровь древних представителей армянского духовенства и хохлацких помещиков, то по линии отца я, как раньше говорили, смесь жида с канарейкой.
    Прадед мой по отцу, Николай Александрович Монин, похоже, кроме соучастия в детородном процессе, заметного следа после себя не оставил. Во всяком случае, семейная хроника об этом умалчивает. Что нельзя сказать о его супруге и моей прабабушке. Евдокия Лазаревна Монина уроженкаМонина-Евдокия-Лазаревна Юзовки (ныне Донецк), появилась на свет в местечковом еврейском семействе. В сознательном возрасте крестилась и приняла православие. В те годы крещение снимало с евреев запрет селиться за чертой оседлости и открывало им дорогу в столицы империи. Однако сама прабабушка эту черту не пересекла, оставаясь в Юзовке до конца своих дней. Женщина она, судя по всему, была весьма волевая, отличалась мощным житейским потенциалом и врожденной склонностью к бизнесу. Начав свой «гешефт» с выпечки пирожков для шахтеров, сумела прикупить несколько шахт и нажить изрядный капитал. Век свой она закончила трагически - ее зарезали и ограбили собственная прислуга со своим сожителем.
Анисимова    Но это случилось позже, когда шестеро ее детей уже успели вырасти и получить образование. Бабушку мою Елену Николаевну, вместе с сестрой Ниной, Евдокия Лазаревна отправила учиться в Харьковский пансион благородных девиц. Барышень там обучали музыке, французскому и немецкому языкам, а заодно светским манерам. Проживая в Харькове без родительского надзора, сестры вели достаточно вольный образ жизни. Судить об этом можно хотя бы потому, что их общества искал Александр Вертинский, удиравший от столичных революций в еще нетронутую ее пожаром Малороссию. Он даже стал шафером на свадьбе Нины Николаевны. 
    Кстати, с этим удивительным артистом косвенно судьба меня свела дважды, а один раз и впрямую. Мой тбилисский приятель Леван Хаиндрава был шафером на свадьбе уже самого Вертинского в Шанхае. А меня десятилетним отроком мама взяла в Дом литераторов на концерт Александра Николаевича. А после выступления мы с другом мамы, артистом Абрикосовым, отправились в артистическую уборную певца, где он своей рукой провёл по моей детской головке. Внешность артиста, помню, меня напугала. Но это было много позже после его возвращения на родину. А тогда он от нее бежал на Украину. Но большевики вскоре добрались и туда.
    В разгар революционных перемен моя бабушка Елена Николаевна тоже вышла замуж. В качестве спутника жизни она нашла белогвардейца Михаила Анисимова, оказавшегося впоследствии агентом ОГПУ. С ним бабуля проследовала в Константинополь, где в картежной компании эмигрантов хвасталась мужем-разведчиком. Придя в ужас от беспечности болтливой жены, Анисимов исчез навсегда. Оставил ли он легкомысленную молодицу в положении или моя бабушка родила сына еще от кого-то, сказать не берусь. Похождения Елены Николаевны, а главное, рассказы о них, подавались в разных версиях, и что там правда, а что вымысел, уже сам черт не разберет. Во всяком случае, отец мой Юрий Михайлович, когда я уже в зрелом возрасте пытал его, кто же на самом деле мой родной дед, от ответа уклонялся. Иногда признавался, что не хочет об этом говорить, иногда утверждал, что кровного отца и сам не знает. В семье на эту тему говорить было не принято. Мама тоже пыталась это выяснить у мужа и у самой свекрови. Елена Николаевна что-то ей отвечала. Но бабушка имела обыкновение рассказывать о себе небылицы, что в конец запутывало мою родословную. В результате отчество моего родного деда до сих пор остаётся для меня тайной.
    Зато другая невероятная история, связанная с сестрой бабушки Людмилой Николаевной, вполне правдива. Эта история, тянувшаяся до середины шестидесятых (смерти женщины), часто обсуждалась в семье, поскольку несла родственникам определенную угрозу.
    Началась эта история в канун революции. После пансиона благородных девиц Людмила Николаевна вышла замуж, сделав, как тогда говорили, блестящую партию. Ее мужем стал богач-миллионер харьковский обувной фабрикант, Корчаков-Севицкий. В разгар гражданской войны Людмила Николаевна, горячо сочувствуя Белому движению, рвалась на фронт. Супруг-фабрикант разделял ее романтические устремления. Сам он воевать с большевиками не пошел, но денег на святое дело не пожалел - приобрел для жены санитарный поезд. И молодая фабрикантша, в качестве сестры милосердия, отправилась на нем в расположение белой армии. Белогвардейцы отступали, неся большие потери. Санитарный поезд не успевал принимать раненых. Выхаживая одного из них - молоденького красавчика-офицера, Людмила Николаевна влюбилась и сбежала с ним от мужа.
    После победы красных, опасаясь, что ОГПУ докопается до их белогвардейского прошлого, супруги много лет хоронились по разным дырам, подальше от глаз столичных властей. Красавчик-офицер оказался человеком ничтожным, и Людмила Николаевна всю жизнь работала в поте лица и его содержала. Власти до них так и не добрались - либо не докопались до правды, либо сочли дело не заслуживающим внимания. Так или иначе, но их не тронули. И оба супруга умерли своей смертью.
    От рук НКВД в начале тридцатых погиб старший брат бабушки, Лазарь. По воспоминаниям родственников, находясь в заключении, он швырнул в охранника нечистоты, а тот его застрелил.
    Второй брат, Александр, застрелился сам еще до революции, когда по России в среде разочарованной молодежи прокатилась волна самоубийств. Мода на декаданс идеализировала смерть и увлекла многих юношей и барышень.
    Бабушка в молодости тоже обожала декадентских поэтов, заучивала их стишки, но о самоубийстве не помышляла. Ей больше нравилось крутить романы, меняя поклонников и мужей. Дольше всех продержался Василий Алексеевич Смирнов, что и стал моим вторым неродным дедом. Так уж получилось, что Елена Николаевна оказалась единственной родной бабушкой, которую я застал в добром здравии и хорошо помню.
    Дошкольником, а потом учеником младших классов, проводил лето у нее на даче в Подрезково. Теперь это нечто вроде окраины Москвы, а в конце сороковых - дальнее Подмосковье, несколько десятков дач, окруженных девственной природой. Добирались дачники до Подрезково пригородным поездом по Октябрьской железной дороге. Человеческая память работает избирательно. Из глубин прожитых лет воспоминания детства выплывают подробными вплоть до незначительных мелочей отдельными эпизодами, а длительные отрезки между ними стираются полностью. Помню, как на выходные мама привозила меня на Ленинградский вокзал и сдавала отчиму отца, дяде Васе - Василию Алексеевичу Смирнову. Бывший купец, а при Советах служащий какой-то заготовительной конторы, остался в череде бабушкиных замужеств последним ее супругом. 
    Дядя Вася свободной от авоськи рукой брал мою детскую пятерню и вел на перрон. Часто на соседнем пути красовался мощный паровоз, таскавший в Ленинград знаменитую «Красную стрелу». Паровоз этот отличался особой обтекаемой формой и портретом Сталина. Наш пригородный трудяга выглядел куда скромнее. Состав из шести-семи вагонов тянул обычный паровоз. Перед отправлением он сердито пыхтел, изредка со свистом выпуская из-под брюха котла лишний белый пар.
    Садился дед в вагон для курящих, что тогда имелись в каждом дачном поезде. Выбрав свободное место, пристраивал меня поближе к окну и обстоятельно устраивался напротив - вешал авоську на крюк для одежды, клал рядом с собой газету, извлекал из внутреннего кармана пиджака серебряный портсигар с монограммой на крышке, вытягивал из него плоскую сигарету (фильтров тогда еще не придумали) и специальные ножницы. Резал ими сигарету напополам. Половинку убирал обратно в портсигар, смачно щелкнув его замочком, а другую вставлял в мундштук. Затем откидывался на деревянную спинку скамьи и чиркал спичкой.
    Я с большим интересом отслеживал его манипуляции и радовался их длительности. Во время них дядя Вася со мной общался, рассказывая что-то забавное. Закурив, утыкался в газету «Гудок» и сворачивал ее, когда состав причаливал к Подрезково. Двадцать километров пути локомотив преодолевал за час. Медлительность объяснялась частыми остановками - паровая машина не может быстро набирать скорость. В пути вонь от дыма курильщиков смешивалась с гарью от паровозного котла, что затягивали открытые окна, и атмосфера в вагоне держалась тяжкая. Но я смотрел в окошко и ничего не замечал - страсть к путешествиям во мне проснулась рано. В середине пятидесятых паровики заменили электричками, и время пути сократилось вдвое. Но бабушка до этого не дожила.
    На дачу дядя Вася ехал не с пустыми руками. Он пер полную авоську продуктов. Полноценного магазина в Подрезкове не построили – слишком мало покупателей. При станции работал куцый буфет, а в нем пиво и бутерброды с килькой. До ближайшего сельпо в Сходне нужно было ехать еще остановку на том же поезде или шагать пару километров пешком. Дорога пролегала через овраг, и дачники ходить туда ленились. Да и покупать там было нечего. Прилично при Советах снабжалась только столица. Поэтому провиант для бабушки и ее картежной компании дядя Вася тащил из Москвы. 
    По субботним вечерам в Подрезкове собирались гости. Приезжали с ночевкой. По приезде тут же усаживались за стол, и начинался бесконечный преферанс. Игра длилась до вечера воскресенья. Уезжали картежники последним поездом.
    Дача бабушки была огромная – двухэтажный бревенчатый дом с двумя террасами на каждом этаже. Строил ее Василий Алексеевич еще до революции, когда торговал фуражом для лошадников. Елену Николаевну на этой же даче и арестовали. Случилось это еще до моего рождения. Вернулась она сюда из мест лишения свободы, где провела три года в лагерях и еще несколько лет на так называемых вольных поселениях, а проще говоря, в ссылке. Даже после освобождения дорога в Москву ей была заказана. Бабушке пришлось прописаться на даче. За время ее отсутствия Василия Алексеевича уплотнили – оставили ему правое крыло второго этажа. Левое заняла их бывшая прислуга, Варя, а первый этаж поделили между двумя семьями. Семью одного соседа я помню. Он владел телевизором, что по тем временам являлось большой редкостью, и у него весь дом собирался на футбол. Вторую семью припоминаю с трудом. 
    С Варей жил сын Шурик. Меня он опекал на правах старшего и очень гордился шрамом от пулевого ранения. В Подрезкове осенью сорок первого стояли немцы. Карапуз показал язык немецкому офицеру, и тот выстрелил ему в ногу. У обладателей телевизора росла дочь-толстушка, приблизительно моего возраста. Ее общества мы с Шуриком почему-то избегали. Кажется, она считалась жадиной. Мать Шурика, Варя, хоть и получила часть хозяйской дачи, но роль прислуги продолжала исполнять исправно - обносила картежников обедом и ужином. Дядя Вася в карты не играл, выпивал стакан водки и уединялся в своем кресле с книгой. Кресло стояло неподалеку от игроков на той же террасе, и шумное общество читать ему не мешало. Гости иногда проверяли, не держит ли Василий Алексеевич книгу «вверх ногами». Но всегда убеждались, что он трезв и вполне адекватен. Зачем он выпивал свой стакан, оставалось загадкой - навеселе его никто никогда не видел. Бабушка не чуралась алкоголя. Но стаканами водку не пила. За обедом на столе, покрытом белой скатертью и сервированном, как на дипломатическом банкете, всегда стоял графин с водкой. Картежники пили умеренно – рюмку-другую, «для аппетита». Играли «под интерес» на деньги, но суммы ставили мизерные. 
    Как я теперь понимаю, преферанс являлся для бабушки неким фоном. Не думаю, чтобы ее интересовал выигрыш. Ей нравились гости, треп и вся атмосфера бездельной праздности. За что она и поплатилась. В конце тридцатых играть к ней приезжали высокие чиновники от новой власти. В их числе и «культурный» нарком Луначарский. Елена Николаевна часто не без гордости рассказывала, как заметив, что у наркома вечно спадали брюки, она подарила ему подтяжки. Несколько раз играл в их компании и какой-то иноземный дипломат. За контакт с ним ей пришили срок – обвинили в шпионаже. Но, видно, даже чекисты понимали, что глубина интеллекта бабушки не позволяла ей донести до врагов истинные секреты державы. Осудили ее по тем временам не слишком сурово. Три года на зоне за шпионаж в разгар сталинских репрессий - почти подарок. В ссылке она тоже не переутомлялась - работала кассиршей в магазине. Даже завела там роман - влюбилась в товарища по несчастью. Несколько лет жила с ним в гражданском браке. Оба на воле имели семьи. Елену Николаевну дожидался Василий Алексеевич Смирнов, кстати, растивший пасынка Юру – ее сына и моего будущего отца. Когда гражданский муж бабушки получил разрешение покинуть ссылку, он вернулся к своей бывшей семье. По словам близких, Елена Николаевна тяжело пережила потерю любимого и с горя вернулась к мужу. Василий Алексеевич, зная о похождениях жены, принял ее без упреков. И снова безропотно терпел на своей даче сонмы гостей и карточный угар.
    Табачный дым на даче стоял коромыслом. Остро помню хрусталь пепельниц, заваленных окурками «Беломора», испачканными яркой губной помадой курящих дам. Карты я с тех пор возненавидел. 
    Когда гостей не было, бабушка уделяла внимание и мне. Учила жалостным стишкам «о замерзающих сиротках» из репертуара столь любимых ею поэтов декаданса. И следила, чтобы я правильно обращался с ножом и вилкой. Болезненное отношение к правилам этикета, как я теперь понимаю, возникло у нее от желания выглядеть барыней. Своего местечкового происхождения бабушка стеснялась и старалась о нем не вспоминать.
    Но при всех своих причудах Елена Николаевна имела доброе сердце и человеческое мужество. Она не боялась принимать у себя дочку репрессированных родителей, когда Василий Алексеевич привозил в Подрезково двенадцатилетнюю Веру Маркелову (мою будущую маму). И не только принимала, но вместе с Василием Алексеевичем пыталась создать осиротевшему ребенку атмосферу домашнего уюта и сердечного тепла. Дядя Вася еще до большевистского переворота дружил с моим дедом Арташесом Ивановичем Тер-Акоповым, и для него мама была дочерью друга. А для Елены Николаевны посторонним человеком. В те годы не многие решались открыто поддерживать таких детей. 
    Иногда, навещая свою сестру Нину Николаевну, бабушка брала меня с собой в Москву. После войны на улицах столицы попрошаек хватало. Заметив нищего, бабушка никогда не проходила мимо, и хоть сама нуждалась в деньгах, милостыню выдавала щедрую. Догадываюсь, что она в сущности была добрым, хоть и непутевым человеком. И к тому же достаточно смелым. Я тогда не понимал, что своими поездками в Москву она рискует свободой. Въезд в столицу бабушке был запрещен. А тем более она не имела права оставаться в столице на ночь. Но оставалась. Нина Николаевна не раз прятала сестру в шкафу, когда по доносу соседей в квартиру являлся участковый. В шкаф он не заглядывал, но сестры всё же сильно рисковали. И Нина Николаевна за свое гостеприимство могла иметь крупные неприятности.
    В доме на Земляном Валу, где жила Нина Николаевна, я несколько раз с бабушкой бывал. Её супруга я не помню, а саму Нину Николаевну, как и её рыжеволосую дочку Веру, помню отлично. Рыжеволосая Вера доводилась мне двоюродной тетей, и через много лет, после смерти моего отца Юрия Михайловича, стала самым близким для меня человеком. Уже переехав в Эстонию и бывая в Москве наездами, я останавливался только у нее, хотя и имел собственное жилье.
    Вера Михайловна, по мужу Шифрина, прожила интересную жизнь, заведовала лабораторией крупного научного института и занималась космической связью. Тетка Вера стала последней из моих родственников по отцу, с которой у меня сложились по-настоящему родственные отношения. Вера Михайловна прожила до девяноста лет и ушла из жизни совсем недавно. В Москве остался ее сын Миша - Михаил Абрамович Шифрин. Он математик и по работе связан с медициной. Видимся мы с ним теперь редко, поскольку в Россию я почти не езжу, но временами поддерживаем электронный контакт.
    Вот такой генетический коктейль получил я в наследство от своих предков. Судьба у них разная, на их век пришлось столько, что «пером не описать». Поэтому и веселого в их жизни не слишком много. Но при всех ужасах, что выпали на их долю, со всеми революциями, войнами и репрессиями, они любили, дружили и временами были счастливы. Надеюсь, что нашим потомкам всех этих кошмаров поиметь не придется, а проживут они свой век счастливо и интересно. Чего и хочу им пожелать.





1. Главная
2. Блог
3. Магазин
4. Правила покупки
5. Карта сайта

6. Биография

 

andreianisimov1943@gmail.com

Сайт писателя
Андрея Анисимова


Copyright © 2014 Андрей Анисимов. 
Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru