"Усталость через край, пора остепениться:
На брюки заменить короткие штаны,
На возраст не роптать, на лысину не злиться, Не щеголять привычками шпаны...

Далее... »

Сайт писателя
Андрея Анисимова

Андрей Анисимов
СИДЕЛКА
рассказ
Григорий Ильич умирал тихо и достойно, как умирают приличные люди. Оставлял семье немалый достаток, и близкие не скупились создать ему подобающий уход. Престарелый отец семейства возлежал в своем кабинете, на обжитой тахте, на которой еще в добром здравии привык отдыхать от трудов праведных. Дремал, утомившись годовыми и квартальными отчетами, поисками брешей в отечественном законодательстве и других лукавых параграфов, превращавших беззаконие в законность. Недаром он слыл умелым финансистом и его услугами пользовались солидные компании. Для них с завидным постоянством возникали проблемы налогового свойства. А Григорий Ильич отличался уникальной даровитостью сводить державные поборы к разумному минимуму. Но пару лет назад серьезно занемог, и от дел отошел. Сперва несколько месяцев курсировал между медицинскими центрами и санаториями. Но стареющее сердце менять на новое кардиологи пока не дозрели. И он послушно последовал их совету – к концу лета перешел на постельный режим дома. Готовя себя к неизбежному, предавался воспоминаниям юности и раздумьям о бренности бытия. При этом не утрачивал живого интереса к курсам валют и судьбам многочисленной родни, как в самой стране, так и за ее рубежами. Одним отчетом об их житье-бытье не удовлетворялся, направлял каждого на путь истинный. Напутствия мудрого родича принимались ими безропотно. Национальных традиций уважения к опыту старших не нарушал никто. Да и как нарушишь? Кто, кроме дедов и прадедов, поведает молодым мужчинам о том, что соблюдать заповеди следует не от страха перед Всевышним, а из соображений здравого смысла, что успех в денежных делах напрямую зависит от материальной заинтересованности партнера, что «сходить налево» можно, а бросать семью смертный грех, что мочиться в унитаз полезнее сидя, во-первых, чтобы не дрызгать мимо, а во-вторых, только так полностью освободишь мочевой пузырь. Даст Бог, они наберутся ума-разума самостоятельно, но сколько это займет лет… Вот Григорий Ильич и торопился просветить свою молодь, пока не утратил стройность мысли.
Непосредственный час ухода, в его представлении, должен быть скрашен непременным присутствием жены, детей, племянников, внуков и правнуков , а закончиться последними наставлениями умирающего и трогательным прощанием с близкими, в кругу созданного им семейства.
Круг этот вел жизнь полноценную. Дети давно заматерели, планомерно поднимаясь по карьерной лестнице. Внуки так же успели получить приличное образование, обзавестись женами и мужьями, рожали детей и вили собственные гнезда. В масштабе одной родовой ячейки происходил извечный природный цикл смены поколений. В результате Григорий Ильич с женой в квартире остались вдвоем. Но по факту большую часть суток он и жену не видел. Его благоверная опекала тещу, что обитала в другом районе города. Старуха страдала слабоумием и нуждалась в постоянной заботе. Вот и выходило, что дочурке, самой разменявшей восьмой десяток, выпало ухаживать не за мужем, а за своей древней матушкой. Для него же жена и взрослые дети наняли сиделку - женщину приятную во всех отношениях, лет пятидесяти. Но при этом и сами не забывали выказывать внимание. Жена звонила по нескольку раз на день и подробно выспрашивала, как он кушал, благополучно ли посетил туалет, и какого цвета у него сегодня моча. А по вечерам кухарила и развлекала его беседами - сетовала на проделки слабоумной тещи. Проказы старой идиотки стороннего наблюдателя могли бы рассмешить до слез, но его заставляли лишь горестно вздыхать и сочувствовать супруге. Дети звонили реже, зато наведывались раз, другой на неделе. Приоткрывая дверь в кабинет, сначала вопросительно заглядывали с целью удостовериться, жив ли еще старик. Удостоверившись, озаряли себя радушными улыбками, присаживались у тахты и докладывали новости. Особой нежностью к больному отличалась внучатая племянница, Рива. Девушка так и льнула к старику. Навещали дедушку и внуки. Иногда со своими «половинками». Невестки и зятья старались не зевать в его присутствии, незаметно занимали себя мобильными устройствами, и когда свидание заканчивалось, облегченно вздыхали.
При появлении посетителей сиделка тактично удалялась. А проводив их, тотчас возвращалась на место. Григорий Ильич от ее присутствия эмоций не испытывал, воспринимал как одушевленную вещь, к которой нет нужды как-то относиться. Звали женщину Клавой. Она обладала добрым румяным лицом и готовностью исправно нести бремя дежурной медсестры – раз в сутки измеряла подопечному давление, два раза температуру, колола витамины, следила за приемом лекарств и кормила разнообразными блюдами, что оставляла ей хозяйка. Помимо этого, раз в неделю меняла ему постельное белье с пижамой и протирала влажной тряпкой пол в кабинете. До туалета Григорий Ильич пока добирался сам. Поэтому тяжких усилий уход за ним не требовал. Но требовал неусыпного внимания, Клава обладала достаточной сообразительностью и быстро смекнула – ее наняли и для того, чтобы, больной не отошел в мир иной внезапно. Родственники бы ей этого не простили. Они намеревались, согласно желанию патриарха, провести рядом с ним последние минуты и выслушать его предсмертные напутствия. Вот она и старалась не прозевать приближения рокового часа. В искренность его близких Клава особо не верила. Обычно она не отличалась подозрительностью, но к евреям таила предубежденье и, попав к ним в дом, во всем искала ложь и притворство. У русских в подобных случаях тоже не откровенничают. Как профессиональная сиделка, она давно вывела из собственных наблюдений - когда человек загодя готовится к смерти, долгое ожидание окружающих напрягает и они, лишь для приличия желая ему здравия, ждут не дождутся похорон. Но среди евреев лицемерная суета возле умирающего, по ее мнению, превосходила все мыслимые пределы человеческого притворства. Та же внучатая племянница, Рива, могла часами выслушивать одни и те же воспоминания престарелого дяди, и делать вид, будто ей каждый раз открывают Америку. Сиделка подозревала девушку в умысле - она показной лаской старалась заработать свою долю наследства. Вот и сдувала со старика пылинки.
Что касается самой Клавдии, она искренне желала продлить дни Григория Ильича. Не от приязни к нему, а по житейскому разумению. Мыслила она примерно так - хоть они и евреи, но живут в центре города, в еде ее не ограничивают – ешь сколько влезет и платят исправно.
Одно удручало - беседа с дедом не клеилась. Молчать часами любой бабе трудно. Как-то она завела разговор про Израиль. Напомнила старику, мол именно там евреи распяли Христа. А он ответил такое, что Клавдия до сих пор не могла успокоиться. Соврал старый нечестивец, будто и Христос из евреев. Надо же дойти до такой наглости, чтобы утверждать подобное. Клава то точно знала кто Христос по национальности. Иисус мог быть только русским, а убили его евреи. Но спорить с болезным остереглась – не помер бы от стыда, что во лжи уличили… Оттого и сидела молча. Поначалу старик просил читать вслух. Книжный шрифт в очках он различал, но от зрительного напряжения скоро утомлялся. Читать Клава не возражала, но делала это столь косноязычно, что он либо сразу засыпал, либо раздражался. И происходило это не от безграмотности сиделки. Когда чтиво касалось слезных женских романов, или детективов Донцовой, их она читала бегло и с удовольствием. Но тут половины слов не понимала. Книги больной признавал только по своему профилю, а труды великих финансистов со множеством специфических терминов, оставались для Клавдии «китайской грамотой». К ее удовольствию и Григорий Ильич вскоре отчаялся слушать и читать больше не просил. В часы бодрствования развлекал себя передачами телеканала «Деньги» или, нацепив наушники, искал выступления экономистов по радио. Клава же, отсиживая свою смену, смаковала «про себя» детективы, или вязала рейтузы для наступавшей зимы.
Неизвестно, сколько длилась бы ее вахта в этом режиме, но в конце прошлого месяца случилось непредвиденное – в очередном звонке из Израиля супруга Григория Ильича получила от брата предложения отправить престарелую мамашу к нему. Некая клиника в Иерусалиме добилась больших успехов в борьбе со старческим слабоумием, и грех было не воспользоваться такой возможностью для тещи. Но отпускать выжившую из ума старуху одну жена не могла. Григорий Ильич тут же поддержал отъезд их обеих, заверив супругу, что дежурства Клавы возле его одра вполне достаточно, и до завершения их вояжа он обещает со смертью повременить. На том и порешили.
Перед отлетом жена упросила Клаву взять на себя еще и заботы по кухне, а так же, дабы и ночью не оставлять Григория Ильича без присмотра, до ее возвращения полностью переехать к ним в квартиру. Доставку продуктов хозяйка возложила на детей, а Клаве посулила удвоить оплату.
Сиделка без колебаний согласилась. Дома в «хрущевке» женщину никто не ждал. Супруг ее, Федя, три года назад сильно перебрав после получки, замерз на улице. Сын Павлуша отбывал срок за драку, а других близких у Клавы не водилось.
В отсутствии жены, быт Григория Ильича не сильно изменился. К еде он всю жизнь оставался неприхотлив и смену изысканных еврейских блюд, на которые его спутница жизни слыла мастерицей, на незатейливое меню Клавы не заметил.
Сегодня после обеда он по обыкновению на полчаса забылся. Проснувшись, было взялся за пульт телевизора, но услышав слабый стон, замер. Кресло сиделки пустовало. Он напряг слух и понял, стонут где-то в квартире. Застыв на несколько минут в раздумьях – чтобы это могло означать, встревожился не на шутку и присел на тахте. Стон не прекращался. Григорий Ильич несколько раз кликнул сиделку по имени. Ему никто не ответил. Тогда он решил не мешкать -привычно нащупал ступнями тапки, кряхтя, приподнялся и сделал первый шаг. От слабости в ногах пошатнулся, но устоял и дошагал до двери. Открыв ее, расслышал уже вполне отчетливо – стонали на кухне. Старик двинул туда. Клава растянулась у плиты и едва дышала. Ее розовощекое лицо сделалось пунцовым. Григорий Ильич наклонился, взял ее за руки и потянул. Клава предприняла едва заметное усилие ухватиться за него и приподняться, но тщетно. Старик почти отчаялся, но попыток помочь женщине не прекратил. С третьего захода она все же смогла встать на ноги. Медленно, шаг за шагом, Григорий Ильич отвел ее в спальню и уложил на супружеское ложе. Отдышавшись, вернулся в кабинет за телефоном и вызвал скорую. В ожидании врачей, вновь перебрался в спальню. Клава дремала, щеки ее немного побледнели, но лицо нездоровой красноты не утратило. Теперь он исполнял роль сиделки. Только проку от него в этом качестве было мало. Будить ее и задавать вопросы о причинах обморока он не решился. Он сумел бы выдать ей сердечные капли, или другое снадобье. Однако, не представляя, что случилось, опасался навредить. Так и просидел до звонка в дверь.
В прихожую вошли двое в белых халатах.
Где больная? - Буркнул молодой фельдшер и в сопровождении санитара протопал в спальню. Вопросов больше не задавал. Громко придвинул к Клаве стул и раскрыл саквояж. По комнате распространился душок клиники и началось обследование. Клаве проверили пульс, измерили давление. Фельдшер что-то записал себе в тетрадку и сообщил санитару:
- Дело дрянь. У нее гипертонический криз - Вкатив сиделке укол, снизошел и до общения с хозяином квартиры:
- Вы ей папаша?
Григорий Ильич объяснил, кем женщина ему доводится. Фельдшер переглянулся с санитаром и оба заржали как два жеребца. Ситуация, когда умирающий выхаживает сиделку, с их точки зрения, тянула на хохму. Заметив удивленный взгляд старика, фельдшер ржать перестал: - Неувязочка вышла. Готовили в «жмурики» вас, а намылилась она. Житуха полна парадоксов…
Григорий Ильич ничего смешного в этом не увидел, и в свою очередь спросил: - Заберете Клаву в больницу?
Но ответа не последовало. Фельдшеру позвонили по мобильному, и он долго с кем-то припирался. По раздраженному тону лекаря Григорий Ильич заключил – тот беседует с женой, или подругой. Звонила она из магазина, где присмотрела обновку. Фельдшеру цена вещицы казалась чрезмерной, и он всячески отговаривал звонившую от подобных трат. Дождавшись конца диалога, Григорий Ильич напомнил о больнице. Молодой человек запер чемоданчик и извлек из кармана бланки:
- В госпитализации нет нужды. Пусть тут полежит. Я выпишу рецепт. Сгоняйте в аптеку и давайте ей три раза по таблетке после еды. Грубой пищи ей есть нельзя. Лучше всего куриный бульон и отварные овощи. Не аклимается - вызовите участкового. И пусть особо не прыгает. В ее случае гипертония накладывается на климакс и грозит инсультом. Вам надо, чтобы ее тут парализовало?
- А вы как думаете? - Возмутился Григорий Ильич.
- Ничего не думаю. – Признался лекарь, и они с санитаром снова заржали.
Проводив смешливых медиков, Григорий Ильич вспомнил наказ фельдшера «смотаться» в аптеку, нервно отыскал одежду и отнес ее в кабинет. Стянув пижаму, облачился в брюки и пиджак, в прихожей изучил башмаки. Он давно не бывал на улице и успел забыть, что полагается по сезону обувать. Потом пришлось искать бумажник. Сборы заняли время и утомили. Наконец, старик собрался. В пальто и при шляпе, еще раз наведался в спальню, и заметив, что лицо Клавы окончательно утратило красноту, решительно покинул квартиру. Лифт спустил его на первый этаж. И подъезд, и парадное казались чужими – так долго он ими не пользовался. Первые шаги по улице вызвали одышку. Больное сердце, не желая равномерно качать старческую кровь, билось в груди как птица в клетке. Чувство долга сердцебиение успокоило. Сначала он передвигался осторожно, держась у стен домов, опасаясь завалиться. Но постепенно ход его стал уверенней и он не заметил, как добрел. Народу в аптеке почти не было. Но постоять перед окошком все же пришлось. Бабка перед ним долго выспрашивала аптекаршу, какой препарат лучше помогает от больных суставов. Просила что-нибудь получше и подешевле. В результате, так ничего и не выбрав, удалилась. Григорий Ильич протянул сой рецепт. Получив лекарство, назад путешествовал без приключений. Но у самого подъезда вспомнил о курином бульоне. Уходя, он не проверил морозильник и не знал, имеется ли там курица. Пришлось повернуть от дома и посетить ближайший магазин. За время его постельного режима продукты заметно подорожали. Оплачивая покупку, он по привычке вычислял процент инфляции, и ее последствия для семейного бюджета детей и внуков. Эти же вычисления занимали его на обратном пути. Поднявшись к себе на лифте, уже у дверей квартиры, вспомнил о ключах. О них он напрочь забыл. От растерянности сердце снова заколотилось. Нажав на звонок, он заставит Клаву подняться. А если она снова завалится. Пока размышлял, лифт на его этаже остановился, выпустив сына с невесткой. Завидев отца, они запричитали, бросились к старику, забрали у него пакет и отперли дверь. К своему удивлению, Григорий Ильич обнаружил в квартире множество родственников. Дочь с мужем, внуки с женами и мужьями, внучатая племянница Рива. Все они подались к нему, выказывая сильное волнение. Встречали, будто он вернулся не из собственного двора, а с Северного полюса. Под вздохи и причитания старик был тут же раздет и водружен на любимую тахту. Женщины уже варили бульон, дети вызванивали своих врачей, из тех что состоят в друзьях при каждом пристойном еврейском семействе, а внучатая племянница Рива пылесосила комнаты. Шум стоял такой, как бывает в синагоге накануне еврейской Пасхи. Григорий Ильи, усталый, но удовлетворенный исполненным долгом, не обращая внимания на переполох в квартире, спокойно задремал. Не прошло и часа, как Клаву кормили бульоном, а два «своих» профессора объясняли невесткам, как ее выхаживать. Сиделка пришла в себя и смущалась. Подобного участия к своей персоне она не знала с рождения. Даже порывалась встать, но встать ей не дали. Не дали и шевелиться. До завтра ей предписали лежать на спине. Утром ее еще раз обследуют и тогда решат дальнейший режим. Взяв с нее слово не проявлять самодеятельности, эскулапы и родственники переместились ужинать в гостиную. Клава еще долго внимала их возбужденным репликам и продолжала дивиться еврейскому коварству. Отправляясь в аптеку, Григорий Ильич рисковал жизнью. Выходит, им, евреям, притворство важнее живота
Последнее, что она отметила, перед тем как отойти ко сну, это громкий голос сына Григория Ильича, Миши. Тот говорил с Израилем, докладывая маме о происшедшем в их московской квартире. После сына, трубка переходила к другим членам семьи. Последними докладывали профессора. Они успокоили супругу Григория Ильича, ее брата и остальных родственников с Ближнего востока. Заверили их, что поход в магазин и аптеку старик пережил без последствий, а состояние его сиделки на данный момент удовлетворительное. Теперь и родственники в Иерусалиме пребывали в курсе всех подробностей происшедшего. Но этого Клава уже не слышала. Она спала и видела страшный сон - ей снилось, как внучатая племянница Рива подмешивает яд в ее чашку бульона.
Кохила. Март 2017 год

Последний пост

  • НАД КЕМ СМЕЁМСЯ, ТОВАРИЩИ?

    О том, что в мире творится много потешного, отрицать нелепо. И можно было бы вдоволь повеселиться. Но вот беда – веселье получится жутковатым.  ...

    Суббота, 23 Сентябрь 2017
View more blog entries
1

Календарь

Loading ...

Сейчас на сайте

Сейчас 40 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте





1. Главная
2. Блог
3. Магазин
4. Правила покупки
5. Карта сайта

6. Биография

 

andreianisimov1943@gmail.com

Сайт писателя
Андрея Анисимова


Copyright © 2014 Андрей Анисимов. 
Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru